АДВОКАТЫ

Библиотека - Кровавая биография

В ходе следствия по делу Оноприенко характерной была и роль адвокатов.

С подследственным работало пять адвокатов, и их участие было несколько формальным.

Как утверждал адвокат Оноприенко Руслан Мошковский, получалось, что следствие использовало защитников только с целью закрепить показания.

По материалам не было видно, чтобы кем-либо из них вырабатывалась позиция защиты, более того - они никогда не спрашивали Оноприенко, добровольно ли он дает показания, ни разу не попросили свидания наедине, хотя бы ради исполнения профессионального долга.

С ним рядом не было человека, которому он мог бы открыться и от которого получил бы моральную поддержку.

Впрочем, некоторые адвокаты и не стремились завязать нормальные отношения с подзащитным, поэтому продолжительного общения с ними у Оноприенко не получалось.

Как сказал сам подследственный, «не возникало психологического контакта».

Однако справедливости ради стоит заметить, что не всякий, даже профессионал, мог бы выдержать все подробности этого кровавого дела.

И тем более адвокаты, подготовленные еще в советские времена, а теперь призванные защищать самого жестокого в их практике убийцу, вина которого к тому же была настолько очевидной, насколько предсказуем был и будущий приговор.

Не исключением была и точки зрения на дело Оноприенко адвоката Зои Шевченко, которая работала с убийцей долго - год и четыре месяца.

Она вспоминала: «В конце января 1997 года в Печерскую коллегию адвокатов Киева, где я работаю, пришло письмо от старшего следователя по особо важным делам Генеральной прокуратуры Ивана Довбищука с просьбой обеспечить участие защитника в уголовном деле Анатолия Оноприенко.

Почему обеспечить? Статья 47 Уголовно-процессуального кодекса регламентирует порядок назначения защитника руководителями адвокатских объединений по приглашению следователя или суда.

Если подследственному инкриминирована статья, предусматривающая казнь (как статья 93 Уголовного кодекса - умышленное убийство), защитник назначается независимо от того, отказался ли подозреваемый от адвоката и даже если такой клиент, как Оноприенко, не имеет возможности оплачивать услуги.

Это делает Министерство юстиции, конечно, по минимальным расценкам.

Задание доверили мне.

Наверное, как «младшему» сотруднику коллегии, так как я пришла туда в 1996 году.

Я знала, что буду защищать человека, подозреваемого в совершении разбойных нападений и умышленных убийств.

С подробностями дела знакомилась постепенно, во время работы.

Помню нашу первую с Оноприенко встречу.

Конвоиры привели его в наручниках, в сопровождении немецкой овчарки, в специальный, 25-й, кабинет следственного корпуса, оборудованный металлической решеткой, запирающейся на замок.

Руководитель следственной группы представил нас друг другу.

Оноприенко поздоровался со мной, сел.

Я попросила следователя и конвой оставить нас наедине.

Свидание длилось недолго.

Он заявил, что адвокат ему не нужен, но...

он не имеет ничего против моего участия в деле.

Я объяснила ему его права и обязанности на предварительном следствии, с какими процессуальными документами будем знакомиться в первый день работы.

Анатолий держался сдержанно, его глаза из-под рыжеватых бровей смотрели внимательно и настороженно.

Невысокий, худой, я бы даже сказала - вызывающий жалость, он не производил впечатление человека, способного убивать жестоко, не разбирая, как это следовало из материалов дела.

Сначала я даже подумала: не «навесили» ли на парня чужие, нераскрытые ранее убийства?..

После первого допроса, когда следователь ушел, мы остались с Анатолием в кабинете.

Я попросила его рассказать о себе.

Он охотно рассказал о детстве, о годах в детском доме, о маме, рано умершей, об отце и о самом близком ему человеке - бабушке.

А о старшем брате Валентине, сельском учителе, сказал: он для меня мертвый.

Не может ему простить сиротского детства.

И добавил: «У меня это в мозгу на первой полочке лежит, куда я складываю всех, кто меня оскорбил».

Я слушала его молча, не перебивая и не комментируя.

Это я хорошо умею делать, ведь много лет работала в прокуратуре Киева, в отделе обращений граждан.

Свой рассказ Оноприенко прервал так же неожиданно, как и начал.

Его лицо изменилось, сделалось злым.

Мне показалось, что он пожалел, что рассказал мне о своей горькой судьбе.

Потом вошел конвой и Анатолий ушел, даже не попрощавшись.

Он вел себя как человек, которому нечего терять.

Но в целом он был «легким» подследственным.

Кроме тех дней, когда у него было плохое настроение, давал показания охотно, подробно рассказывал о каждом из эпизодов, инкриминируемых ему.

Иногда даже казалось, что он с удовольствием прокручивает пережитое снова и снова.

Он вполне осознавал, что подтверждая предположения следствия, приближает себя к исполнению приговора.

Повторюсь, он вел себя как человек, которому нечего было терять.

И неоднократно повторял, что ему все равно, каким будет вердикт.

Хотя не исключаю, что на самом деле он надеялся убежать...

После откровений Оноприенко о его массовых убийствах я неоднократно шла домой из СИЗО с желанием больше туда не возвращаться.

Но адвокат не имеет морального права так поступить, не имеет права ненавидеть своего подзащитного.

За день-два я отходила, пила успокоительное.

Я женщина и мать, и конечно, не могла равнодушно воспринимать эту ужасную информацию.

А потом шла на встречи с клиентом, время от времени приносила ему витамины: яблоки, лук, чеснок.

Ведь к Анатолию никто из родных не приходил.

Но через год и четыре месяца следствия, за две недели до начала суда, Анатолий Оноприенко обратился с просьбой о замене защитника.

Его очень рассердило то, что я высказала сомнение в его психической полноценности и хлопотала о повторной экспертизе.

«Вы хотите сделать из меня дурака! - возмущался он.

- А я все хорошо помню.

Можете не приходить в суд...» Коллеге Руслану Мошковскому тоже досталось от Оноприенко - он требовал заменить его адвокатом другого возраста и национальности.

Но судебная коллегия этого не сделала.

А относительно моей отставки, инициированной Оноприенко, то я была безгранично счастлива.

Пройти через такое снова не пожелала бы ни себе, ни кому-либо из коллег».

Руслан Мошковский был назначен адвокатом Оноприенко за две недели до начала судебного расследования, его услуги государство оплачивало по минимальному тарифу - по 17 гривен в день.

Вплоть до самого начала судебного процесса Мошковский не был уверен, какую линию защиты избрать, еще в зале суда он сказал одному из журналистов: «Все зависит от того, как сам Оноприенко поведет себя на процессе.

Если он заявит, что невиновен - это осложнит дело, но, насколько мне известно, в ходе следствия он признал свою вину и от показаний отступать не намерен.

Факт присутствия адвоката на процессе играет ту же роль, что и предохранитель в телевизоре, адвокат следит, чтобы со стороны следствия не было никаких нарушений.

Ведь бывало, что и невиновных расстреливали.

На мой взгляд, сейчас мы будем участвовать не только в уголовном, но и в социально-политическом процессе.

Это процесс не только над Оноприенко, но и над той системой, в которой...

В общем, уголовно-социальный процесс.

С Оноприенко я установил нормальные, доверительные отношения.

Главное - увидеть в обвиняемом человека.

Он сразу это понял...

Оноприенко прекрасно осознает свою вину, надеяться в этой ситуации на что-либо ему трудно, но надежда умирает последней...

Разговор о возможной мере наказания произошел в первый день нашего знакомства.

Разговор был откровенный.

Я ему сказал, что его положение очень серьезное, и рассчитывать на какую-то другую меру наказания нереально.

Тем не менее в его глазах была надежда.

Он знал, что в Украине наложен мораторий на смертную казнь.

Он не верил в него, но я его убедил, что это очень серьезно.

Сейчас ведь смертные приговоры не исполняются, и для людей, находящихся в той же ситуации, что Оноприенко, это ниточка надежды».

У Сергея Рогозина защитник был не общественный.

Юрия Туркинова, опытного адвоката из Киева, наняли родственники подсудимого, а услуги оплачивали совсем по другой таксе.

Но если Оноприенко признался во всем, а тяжесть содеянного фактически перечеркивала любую линию защиты (даже на смягчение приговора), то у Рогозина ситуация была иная.

Он отрицал обвинения, предъявленные следствием, и утверждал, что во время совместных с Оноприенко рейдов ему доставалась роль водителя и не более того.

Если адвокату удалось бы убедить в этом суд, Рогозин мог бы надеяться на смягчение приговора.